著者
久野 康彦
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.34, 2002

19世紀末〜20世紀初頭はロシアにおいて大衆文学が急速に発展した時期であり,そこに見られる「オカルト」への関心,および文学への反映は,リアリズムからシンボリズムへといった当時の主流文学の流れとある程度連動しながらも異なった様相を呈し,当時の文学状況の全体像を把握する上で興味深い。死後の霊の存在を信じ霊との交信を試みるという,1850年代以降西欧で大流行したスピリチュアリズム(心霊主義)は,И. С. Тургеневの神秘小説やВс. С. Соловьев(1849-1903)の連作長編に見られるように,ロシアの文学においては,フランスのシャルコーに代表される当時の精神病理学としばしば結びつき,一種独特な心理分析的な幻想表現を生み出した。その点では,動物磁気への関心を強く反映した19世紀前半の「幻想心理小説」(В. Ф. Олоевский, Н. И. Гречなど)の系譜を継承するものである。動物学者・作家のН. П. Вагнер(1829-1907)の短編《Не вылержал》(1895)は,田舎の知り合いを訪ねた主人公が心ならずも心霊体験をするというもので,心理分析への志向が強いという点で前述の特徴が典型的に見られる。また十月革命前のロシアで最も人気を誇った作家の一人であるА. В. Амфитсатро(1862-1938)の長編《Жар-Цвет》(1895;1910,11改訂)は,オカルト,フォークロア,民間信仰,古代・中世文学,神話などの多彩な情報を盛り込んだスケールの大きいオカルト小説で,同じく「死後の生」というスピリチュアリズムのテーマを扱いながらも,実証主義的な観点から精神病理学の知識などを援用している点に特色がある。一方,芸術・思想により強いインパクトを与えたのが神智学である。ロシア人女性Е. П. Блаватская(1831-91)を創始者とし,古代の忘れられた叡智の再発見と普遍宗教の確立を目指すこのオカルト運動は,ロシアでも20世紀になってシンボリストたちなどに強い影響を及ぼすようになる。しかし,神智学がもたらした秘教的東洋というイメージをより鮮明に提示したのは大衆小説であった。創始者の妹でオカルト小説の作者としても有名なВ. П. Желиховская(1835-96)の短編《Виление вкристалле》(1893)は,東洋の叡智に触れながらもオカルト的知を軽率に扱う西欧人という設定に,神智学が本来持つ西洋近代文明批判の観点が窺える。そして,20世紀初頭のロシアにおける最大のオカルト小説作家В. И. Крыжановская(1857-1924)の長編《Смерть планеты》(1911)は,滅亡の迫った地球を舞台にキリスト教信仰を守りつつ悪と戦うインド人のマギたちの活躍を描いたもので,より大衆的なレベルでの神智学の影響の例となっている。
著者
佐藤 裕子
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.34, 2002

旧ソ連・ロシア史は,女性史を考察する上でも,種々興味ある示唆に富んでいる。19世紀のロシアでは,新しい息吹の中で女性解放運動が盛んに行われ,社会革命の機運を支えた。ところが世界の女性解放が進む中で,社会主義女性解放運動を実現したはずのソ連では,フェミニズムは反体制としてのみ生き残れたという不可解な現象が起きていた。1980年3月にレニングラード市内でロシアにおけるフェミニズム運動の諸問題に関する会議が行われたが,そこでは「ロシアのフェミニストたちは,精神的,宗教的価値を重要視するため,ロシアのフェミニズムは西側のようにマルクス主義的世界観の基盤をもてない。レニングラードのフェミニズム運動参加者の多くが,キリスト教的世界観を奉じている。」と同会議の特色が記されている。キリスト教は(1)信念の体系(教義や神学),(2)社会制度(教会や宗派),また(3)象徴や儀礼の体系として,現代においてフェミニズムから批判および再評価を受けている。だがロシア正教がフェミニズムの立場から検証されることは殆ど無いに等しい。今回の発表では,ロシア正教の土壌で「女性の自由・平等・人権」を求めるフェミニズムがどのような様相で立ち現れているかを理論と実践の両面から概観しようと試みた。ロシア正教における女性の立場と意義を,まずは教義と組織の面から考察した。ローマ・カトリック教会と比較対照しながら,生神女マリアの教義上の立場と役割,ロシア正教会の聖書解釈に見られる女性観,生神女マリアのイコンに見られる聖母信仰,また,東方正教会組織における女性の地位等について触れた。ハッブズのようにロシア正教の歴史を,ロシアの大地(女性原理)がキリスト教(男性原理)に蝕まれたという見方も出来るが,旧ソ連邦時代の反体制フェミニズム運動の歴史が証言するように,女性信徒の国の制度に依らない活動そのものがフェミニズムを内包していたことも事実である。史実を紐解くと,信仰者が社会で抑圧され苦しむ女性の声を集め,保護していく,そのような流れがロシア史の中に息づいていたことが分かる。例えば動乱と戦争の19世紀を通じて,多くの女性達を実際に救い支えたのはロシア正教会であり,また,自発的に派生した宗教コミュニティ(ジェンスカヤ・オプシナ)であった歴史などがそれを裏付ける。それは人々の心の拠り所として,また,経済的自立を助ける存在として機能し続けたのである。時には体制に対する草の根レジスタンス運動の拠点として,時代を超えて社会的に発言及び運動を起こす女性達のための連帯と集合の場を提供し続けている。
著者
Сугино Юри
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.34, pp.101-108, 2002

In the works of Pushkin after 1829, metaphors of beasts and animals, including call names and scornful names, increased remarkably. Especially, it is noteworthy that some metaphors of betlsts were linked to images of riots and epidemics. Among characters with the images of beasts Evgeny in "The Bronze Horseman," who placed a curse on the emperor's statue, and Pugachev in "The Captain's Daughter," who was a leader of farmers' revolt, were written as rebels against their nations. As we can see from his works and letters after 1829, Pushkin associated images of revolts, riots, rebels and epidemics with the images of beasts. This association of images was established by the influence of a dispute between the mountain natives and the Russian government while Pushkin was traveling in the Caucasus Mountains, and cholera and riots in the beginning of the 1830's. Pushkin gave three common characteristics to both Evgeny and Pugachev : 1) the metaphor of beasts, 2) entry together with a natural force such as a flood or a storm, 3) close linkage with black color, and a desire to indicate that they are extraordinary revolts exceeding social norms. Further, the writer integrated the symbol-allegory plan into "The Captain's Daughter," and gave Pugachev the image of a lion. The epigraph in chapter 11 of "The Captain's Daughter " created by the writer himself, functions as the theme that "Pugachev is a lion." In "The Bronze Horseman," he identifies Evgeny with a lion statue, which means Sweden opposed to Peter the Great, and gives an image of him as being against the Russian emperor. The lion image has both the image of a rebel, and of an opponent of the Russian emperor. This report first clarifies three common characteristics to both Pugachev and Evgeny. Next, the report examines the symbol-allegory plan and I want to show that the lion, a symbol of rebellion against the Russian emperor, was also applied to Pugachev, as well as Evgeny.
著者
越野 剛
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.31, pp.15-29, 1999-10-01

19世紀前半のロマン主義時代はオカルト思想の流行と結びつけて語られることが多いが, ロシア社会にとって, それは戦争や災害が相次いだ時代だった。ナポレオンのモスクワ遠征(1812)とデカプリストの反乱(1825)をはさんで, ペテルブルクの大洪水(1824)やコレラの大流行(1830-31)があった。1830年代にはビエラ彗星(1832)とハレー彗星(1835)が接近し, これが地球に衝突するのではないかという噂が社交界に広まった。ノストラダムスやスウェーデンボリなどの終末論の流行は, こうしたことと無関係ではないだろう。 時の皇帝アレクサンドル1世は, 啓蒙主義的な教育を受けて育ったが, 晩年は神秘主義に傾いていた。メスメリズムなどに造詣の深いクリュデネル男爵夫人との交流は神聖同盟結成などの政策にまで影響を与えたといわれる。宮廷でもオカルトが大流行し, タタリノヴァ夫人や去勢派教徒のコンドラチイ・セリヴァノフの集会に貴族や高官が押し寄せた。そこでは教祖のカリスマや聖書の唱和, 踊りなどにより信者たちがpaрадениеとよばれる熱狂に達し, 神の啓示を受けていた。皇帝の親友で教育大臣(のちに宗教大臣を兼務)でもあったA.H.ゴリーツィン公爵も神秘主義に寛容だった。単純さを好む粗暴な武人アラクチェーエフはオカルティストたちを宮廷から追い出そうとしたが, オカルト熱は社会に深く根を張っていた。聖書の普及を目的とする聖書協会や, 啓蒙主義的な出自を持つフリーメーソンが, オカルト流行の温床に変わっていた。骨相学, メスメリズム, 幽霊, サン・マルタン主義, 予言, 民間信仰などが渾然となって話題に上り, ドイツの自然哲学がそれらを体系的に説明していた。 本論文は, メスメリズムとロシア文学の関わりを考察することによって, ロマン主義時代のロシア社会の一面を明らかにしようとするものである。
著者
宮澤 淳一
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.23, pp.15-27, 1991-10-01

The Jerusalem section of The Master and Margarita (1929?-40) is a story of a man of agony, the cruel fifth Procurator of Judea, Pontius Pilate, who executed a vagrant philosopher, Yeshua Ha-Nozri, knowing his innocense. In this section, which is written as a historical novel independent of supernatural phenomena, there is an enigmatic figure who rules its world secretly: Afranius, the chief of the secret service to the Procurator. The enigma of Afranius lies in his false report to Pilate of the last moment of Yeshua on the cross: the chief didn't tell him the fact that Yeshua had accepted his atonement and died forgiving him for his conviction; on the contrary, he described Yeshua as if he had ridiculed Pilate and gave him the false words of the philosopher that "cowadice is one of the worst human sins." Having heard the report, Pilate became aware of his sin. so that he instigated the chief to assasinate the betrayer Judas of Karioth in revenge for Yeshua's death. In that sense, it was Afranius who kept Pilate on a string to let him do "evil" of the assasination. The figure of Pilate is not a typical Bulgakovian "coward" who often appears in the earlier novels of Bulgakov, such as the hero of The Red Crown (1992): Pilate is not a passive "coward" who finds no hope and is always in despair, but an active "coward" who tries to do anything, even "evil," to expiate one's sins like Frudov of The Flight (1925-8). At the end of the whole novel, Pilate is led to the world of "light or good" for his activeness. He stands in contrast to The Master of the Moscow section who is a typical passive "coward" so that he only has earned "rest". If we admit the systematical consistency of The Master and Margarita and analize the two "cowards" of the two sections in comparison, we must find out the figures who help the decision of their fates as well: in the Moscow section it is Woland, the Faustian devil, who leads The Master to the fate of "rest"; in the Jerusalem section the other who leads Pilate to the fate of "light"-must be Afranius! He is nothing but a Mephistophelian figure which is the "part of that power which eternally wills evil and eternally works good" (the epigraph from Faust). Thus, in The Master and Margarita there is not only a single Mephistopheles who controls the Moscow section and determine the fate of the hero, but also another Mephistopheles in the Jerusalem section to do the same work. Bulgakov has the device to give the function to the the devils to develop the both stories. His effort leads to the reconstruction of the whole novel as a newly organized evangel, "The Evangel by Bulgakov."
著者
山本 富啓
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.12, pp.p1-15, 1980-10

Статья черноризца Храбра<<Описьменах>> является одним из источнков, которые представляют сведения о состоянии глаголицы раннего перида. Исходя из ее содержания предагают, что она была написана в конце IX в. или в начале Х в., вскоре после создания глаголицы, и что ее автор был осведомлен в глаголице. Оригигинал этой статьи, конечно, не сохранился, и мы можем читать только ее копии, которые были переписаны после XIV в. и к тому же кириллицей, а не глаголицей. поэтому и в этих копиях обнаруживаются несколько заметных различий. Одним из них, которое нас интересует, является наличие или отсутствие следующего места в копиях: <<24 из 38 глаголических букв подобны греческим......>> Во многих копиях статьи Храбра отмечается это предложение, но несколько копий его совсем не содержат. Так что при чтении статьи Храбра нам нужно обсуждать принадлежность данного предпожения Храбру. Относительно этого вопроса, сопоставив начертание букв глаголицы с начертанием греческих букв, Й. Вайс доказал, что в графическом отношении в глаголице нет целых 24 букв, подобных греческим буквам. И из этого он заключил, что это предложение представляет собой основанное на кириллической азбуке дополнение, которое было сделано после времени Храбра. Но мы имеем основание полагать, что это предложение было написано самим Храбром, и мы считаем, что Вайс интерпретировал его слишком односторонне. В нашей статье мы попытаемся обосновать свою точку зрения и найти 24 буквы глаголицы, подобные греческим не с графической стороны, а со стороны их фукции.
著者
西中村 浩
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.19, pp.76-90, 1987-10-15

Стиль записей и рассуждения героя романа "Мы" напоминают стиль и мышление современников автора, как и пролеткультовских поэтов, так и художников авангардистского направления, в том числе таких живописцев, как Кандинский и Малевич. И в своих статьях Замятни упоминает, кроме самого себя, нескольких художников-живописцев, как представителей одного из новейших направлений в искусстве, которое он назвал "синтетизмом" или "неореализмом" Эти факты свидетельствуют о его активном интересе к современным ему явлениям не только литературы, но и искусства вобще, н дает нам повод исследовать его произведения в связи с твочеством авангардистских художников. И в самом деле, то что в романе "Мы" преобладают зрительные образы (зрительные лейтмотивы, как выражался сам автор), которые играют существенную роль наравне с четырьмя основными цветами, доказывает родство Замятина с живописцами-авангардистами и в России, и на Западе. У него мы находим и свойственный авангарду подход к конструкции: разложив мир на первоначальные элементы, снова конструировать из них единое целое строение (т. е. произведение как завершенный самостоятельный мир), не считаясь с их бытовым, повседневным порядком. Но принцип конструкции Замятина тесно связан с его осознанием свойств слова и прозы, что и отличает его, как художника слова, от других авангардистов, и, в частности, как прозаика, от футуристов-поэтов. Хотя он ценил футуристские языковые эксперименты до некоторой степеии, ему был чужд их заумный язык, и он требует иного подхода к слову, при котором не исключены такие свойства, как "смысл" и "логические связи" Тут выступает на первый план стилизация: он утверждает, что прозаику необходимо писать на "языке изображаемой среды и эпохи", и что с помощью "стилизованного языка среды" можно, пользуясь только языковыми средствами, обнажать характерное мышление описываемого в романе общества или личности. (Такое понимание свойств слов и романа сближает его с Бахтиным.) И он, угадав в высказываниях современников установку на монофоническое слово утопии, и проанализировав их, "синтезировал" их в язык среды Единого Государства, где господствует утопическое слово, предполагающее единственно-правильное,
著者
大森 雅子
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.34, pp.1-8, 2002

ブルガーコフの代表作『巨匠とマルガリータ』(1928-1940)には,彼と同時代の宗教思想家で数学者,また物理学者で芸術学者でもある神父フロレンスキーの著作『幾何学における虚数性』(1922)の影響が見られると言われている。しかしながら,両者の影響関係に関する具体的な研究は皆無に等しい。本稿では,『幾何学における虚数性』で展開されるフロレンスキー独自の宇宙論が,『巨匠とマルガリータ』のプロットとテーマに見出し得ることを明示したい。
著者
佐藤 千登勢
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.35, pp.73-80, 2003-10-10

В 1923 год. В. Б. Шкловский (1893-1984) высказал мысль о том, что машины и инструменты есть продолжение человеческого организма, которые расширяют чувственную способность человека и обновляют его восприятие. Эта мысль родилась у Шкловского в результате соединения его понятия ≪остранения≫ и поклонения машине. И она дает возможности предварить понятие "коммуникации", развитое Г. М. Мак-Люэном (1911-1980). Цель этой статьи заключается в том, чтобы найти эти возможности в рассказе Шкловского и в кинофильме по его сценарию. В рассказе ≪Созрело лето≫ используются кинематографические приемы: разделенный экран, диалектический монтаж (термин С. Эйзенштейна) и "съемка" крупным планом. Например, передача по радио соединяет два разных пространства: Землю и стратосферу, и таким способом создается синхронизация двух разных пространств и эффект разделенного экрана в прозаическом тексте. А диалектический монтаж создается параллелизмом ≪полета≫ стратостата и пчел. В этом рассказе местами встречаются описания мельчайших деталей, подобные наблюдению под микроскопом (что аналогично снимку крупным планом): мягкие серебряные склададки стратостата, пушок на лепестках анютиных глазок и др. Шкловский проделал опыт, в котором заменил прием последовательности в литературном тексте одновременностью в киноискусстве, введя кинематографические приемы в прозу. Таким образом он обновил восприятие читателей текста. В фильме <<Третья Мещанская>> последовательно выражается мысль об обновлении человеческого восприятия. Героиня этого фильма, изначально покорная жена, под влиянием средств массовой информации и достижений цивилизации (газет, радио, самолетов и кино) изменла мужу и осознала суть раскрепощения женщины. Таким образом, с точки зрения теории восприятия и поклонения машине, Шкловский еще в начале 20-ых годов хх-го века создал теортический фундамент понятия коммуникации и сделал его одним из художественных приемов своих произвдений.
著者
神岡 理恵子
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.36, pp.69-75, 2004-09-15

Пьеса Венедикта Ерофеева <<Вальпургиева ночь, или Шаги Командора>> (1985) - трагедия из пяти актов, которую он написал по теории Буало. Пациенты в палате N〜 3 психбольницы устраивают шабаш 30-го апреля в Вальпургиеву ночь, но в финале все они погибнут из-за спирта, который они украли и выпили. Он оказался метиловым. В этой пьесе можно обнаружить многочисленные цитаты из разных текстов, и ее структуру составляют разные трагедийные стили и теории, включая Буало, Аристотеля, Ницше, драматургию Расина, эпизоды античного театра, Шекспира, цикла <<Маленькие трагедии>> Пушкина и т.д. Однако можно сказать, что <<трагедия>> Ерофеева написана в комедийном ключе. Другими словами, Ерофеев внес теорию карнавала Бахтина не только в языковой, но и в структурный слой этой пьесы. Цель данной статьи рассмотреть неразрывное взаимоотношение между карнавалом и трагедией в этой пьесе, которое пока не обсуждалось исследователями. При этом особенно интересно обратить внимание на различие смерти у пациентов и у главного героя. В описании смерти пациентов используется прием <<гротеска>> и карнавального мировоззрения по Бахтину, но смерть главного героя Гуревича по-настоящему трагична. Жестокое насилие к нему не соответствует карнавальному мировоззрению. Кроме того, зрителям не показывают самую его смерть по принципу трагедии, ее убирают за занавес. Таким образом, в выражении смерти виден резкий контраст между трагедией и карнавалом. Здесь также можно видеть влияние Ницше, в частности, в главном герое виден образ Диониса, который принес вино и опьянение и рождается два раза. Если принять это во внимание, то, хотя смерть Гуревича трагична и беспощадна, не следует ли у него за ней воскресение? Кроме этого, в пьесе соприсутствует разное <<время>> карнавальное циркуляционное и трагичное прямое. Здесь уместно будет вспомнить, что многие исследователи также пытались разгадать загадку несоответствующей карнавалу смерти Вени из <<Моквы - Петушков>> с разных точек зрений: христианства, одиночества, иронии и т.д. 51 считаю, что в творчестве Ерофеева есть амбивалентность и коллизия разных взглядов и жанров, которые противоречат друг другу.
著者
佐野 洋子
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.34, 2002

何世紀にもわたってロシヤの農民が語り継いできた,チョルトの形象についての考察。チョルトは,様々な時代の様々な地方の民衆のイメージが入り組み,絡み合いながら創りあげられた総合体であり,民衆の中から生まれたロシヤ的なるものの中にキリスト教的なるものがより分けることができないほど複雑に入り混じっている複合体である。チョルトヘの真の信仰はすでに19世紀後半に薄れ始めてはいたが,チョルトに関する諺や呪文が無数あることからもわかるように,ロシヤ人は日常生活の中で,普段の言い回しの中で,チョルトのобразを描き続け,自分の左側にいるチョルトの存在を常に意識して生きている。他の精たちと比べて,チョルトが登場するフォークロアのジャンルは非常に広範囲に渡っている。легенла,прелание,быличка,бывалыцина,сказка,анеклотなどである。信仰のあるジャンル,быличкаやбывалыцина,またлегенлаやпреланиеに出てくるチョルトは,神に対立するものであったり,赤ん坊をさらう,自殺に追い込むなどの悪のシンボルで,誘惑者的要素が濃く,信仰の失われたジャンル,сказкаやанеклотでは,兵士や女を怖がり,まずい立場に陥って,人間にさえも負けてしまうコミカルな馬鹿チョルトの性格が前面に押し出されている。が,信仰のあるジャンルの方でも,抽象的絶対悪というサタンや悪魔などというイメージからは決して感じられない要素,情けないチョルト,魔法使いごときの人間にこき使われたりする姿がよく見られ、сказкаに強調されるチョルトの性格が,ここでもうっすらと見え隠れしている。例えば,以前は天使だったのだから,天使の歌を調えるはずだと,空のクルミの中にいたチョルトに十字を切って天使の歌を無理やり歌わせる隠者についてのлегенлаは,この隠者の嘲笑的ないたずらによってとてもユーモラスに語られている。このように,どのジャンルにも濃い、薄いの違いはあるにせよ,悪の誘惑者から馬鹿チョルトに至るまでのチョルトの性格が現れている。日本語ではすべて悪魔という訳で片付けられてしまうСатана,Льявол,бесとの違いを農民は,「чёртはうろたえさせ,бесは挑発し,Льяволは無理強いし,Сатанаは信仰厚き人の心の迷いを認知する」と断言する。チョルトと他の悪魔たちの関係を考えるに,両者は共に悪という点では共通するが,その悪という概念だけでは説明できないロシヤ土着の要素がチョルトには多く見られる。そのため,チョルトはキリスト教国教化以前のロシヤにもともと存在していた形象であったと推定される。結局,「神には祈り,チョルトとは駆けずり回る」と言うように,チョルトは人生の伴侶のようなもの,避けがたい必要不可欠な人生の道連れであり,キリスト教の善悪という概念では捉えきれない広さの持ち主,善悪と単純に割り切れない人生のすべてを含んだ存在ではなかろうか。
著者
宮澤 淳一
出版者
日本ロシア文学会
雑誌
ロシア語ロシア文学研究 (ISSN:03873277)
巻号頁・発行日
no.24, pp.25-41, 1992-10-01

The Master and Margarita(1928?-40)is a "double novel"which consists of two sections: the Moscow in 1920/30's infested by the devils, and the ancient Jerusalem describing the agony of Pontius Pilate. Inspite of its grand conception shouwing the reader a spectacular world, The Master and Margarita is nothing but a five- day short episode of Moscow in the twentieth century starting on a hot evening of Wednesday in May to end on the next Sunday morning. The secret of the dynamic development of the novel lies in the structural device to integrate the two worlds into a single noe. The structural analysis of The Master and Margarita should be focused on time rather than space. The comparative study of the two narratives (the Moscow section and the Jeusalem section) with the gospel narratives (John's Gospel and the Synoptics) concludes that the direct pretext for the Jerusalem section is John's Gospel, but that the Last Supper (Thursday evening) and the Ressurrection (sunday morning) have no correspondances in the Jerusalem section but do in the Moscow section : the black magic performance and the saving of the master and Pilate respectively. Both the Moscow section and the Jerusalem section, therefoe, depend on the gospel world for their pretext and they complement each other to reconstruct the story of Holy Week. The moment when the temporal dynamism of the Moscow and Jerusalem narratives appears is in the first three chapters, where the static parallelism of various settings and characters is obvious. As Andrew Barratt has argued, the chapters consist of the opposition of the"outsider"(Woland, Yeshua) versus the "representative of the status quo"(Berlioz, Pilate). In conversation the former challenges the conventional value and knowledge of the latter. At the point when the latter's mental condition reaches the limit of its endurance, the motif of flash (the detonation of the sun in Jerusalem, inducing the glimpse of the moon in Moscow) triggers the destruction of the spacial, static parallelism to change itself into the temporal, dynamic parallelism between the two sections. After that, the Moscow narrative leaves the Wednesday evening and progresses through Thursday towards Friday, where the Jerusalem time is stopped. Until the end of Book One (Chapter 18), the narrative goes its way on the several plots switching the scenes ingeniously. The reader, however, does not follow the narrative to the Friday unconsciously: he can recognize the temporal parallelism on the way. The first sentence of Chapter 17, which describes the day following the black magic evening, informs the reader that it is Friday. Considering that the previous chapter was the execution of Yeshua of"Good Friday "of the Jerusalem section, he predicts something important will happen on the Friday of Moscow, too. The information at the beginning of Chapter 18 that the funeral of Berlioz strts at 3.00 p.m. (the time of the Expiration) would support the reader's prediction. The reader, therefore, notices that both the Moscow time and the Jerusalem time extend afterward and beforeward corresponding each other with a fulcrum of the contacting Friday. He looks back the narratives before Friday and reads ahead through the Satan's ball to go beyond Friday expecting the organic development of the two sections. From the first chapter of Book Two, Chapter 19, the Moscow narrative progresses on a single plot featuring Margarita. In the same Chapter the Moscow time overtakes the Jerusalem time at the moment when Berlioz's funeral starts at 3.00p.m. After that, the Moscow time surpasses the Jerusalem time to reach Satan's Ball (Chapter 23) between Friday and Monday, which is the parody on the Passion. After the"evocation of the Master"(Chapter 24), the Jerusalem narrative revives as Margarita's reading process of the Master's novel, and concludes itself at the same time when she finishes reading through the novel at the dawn of Saturday in the both sections. The parallelism of th